Университетская жизнь 2003 год, (3)

 

К 85-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ДМИТРИЯ ИВАНОВИЧА АЛЕКСЕЕВА (1918 – 1988)

 

Е.С.Скобликова

  Краткая характеристика научно-педагогической деятельности Д.И. Алексеева

10 ноября 2003 года исполняется 85 лет со дня рождения основателя кафедры русского языка СамГУ, доктора филологических наук, профессора Дмитрия Ивановича Алексеева. Педагогическая и научная деятельность Дмитрия Ивановича началась так же рано, как и прервалась. Прервалась войной – в 1941 году, когда он только что закончил Куйбышевский пединститут. Между тем, ещё в 15 лет, он несколько месяцев без отрыва от своей учёбы замещал заболевшего учителя в 1 классе (где, кстати, учился его младший брат Виктор). А по окончании 8 класса в 1935-1936 учебном году работал уже штатным учителем в Приволжском районе Куйбышевской области. Поступив после рабфака в Куйбышевский пединститут, он за годы учёбы успел трижды побывать в диалектологических экспедициях. Среди них две очень памятные: первая (!) экспедиция института в Куйбышевскую область в 1939 году и годом раньше – “учебная”, в северные районы Ленинградской области, организованная Институтом языка и мышления Академии наук в 1938 г.

Пройдя всю войну и демобилизовавшись лишь в 1946 году, Дмитрий Иванович стал директором сельской семилетней школы в Ульяновской области, а с 1948 года параллельно учился (сначала заочно, а в 1950-1951 учебном году очно) в аспирантуре Куйбышевского пединститута под руководством известного учёного Всеволода Антоновича Малаховского.

После окончания аспирантуры был Мелекесский пединститут в Ульяновской области (1951-1958 – зав.кафедрой русского языка; 1958-1960 – декан факультета); Смоленский пединститут (1961-1965); Куйбышевский пединститут (1965-1969); Куйбышевский госуниверситет (1969-1984 – зав.кафедрой русского языка).

Научная деятельность Д.И.Алексеева в первый период была, как и в студенческие годы, связана с диалектологией. Фундаментальное исследование самобытного говора с. Архангельское Ульяновской обл., где он работал, стало его кандидатской диссертацией. Далее интересы расширялись в сторону обобщающих лингвогеографических исследований, в которые он – со свойственным самому творческим азартом – вовлёк и студентов провинциального Мелекесского пединститута. Увлёкся идеей составления диалектологической хрестоматии Ульяновской области. Этот замысел реализовать не удалось, зато студентками М.М.Салун и В.Б.Рейнер под его руководством была составлена лингвистическая карта Ульяновской области. В 1960 году экспедиция мелекесских студентов нашла в с. Рызлей носителей условного языка портных-отходников. Опубликовав статью об этом условном арго, Дмитрий Иванович неожиданно расширил “группу поиска”: в течение 10 лет (уже уехав в Смоленск) он заочно руководил подвижнической работой по изучению условных языков, сохранившихся в Ульяновской обл., сельского бухгалтера-пенсионера Василия Семёновича Дубровина (словарь Дубровина был отправлен в Институт русского языка АН). Сам же Д.И.Алексеев и в Смоленске, несмотря на появление новых исследовательских интересов, продолжил поиск и изучение условных арго дорогобужских ремесленников, одновременно по-прежнему вовлекая в диалектологическую работу теперь уже смоленских студентов. Несомненно, что продолжение масштабного изучения диалектов в молодом Куйбышевском/Самарском университете инициировано и оформилось благодаря заботам Дмитрия Ивановича в качестве заведующего кафедрой.

Другим направлением творческой деятельности Д.И.Алексеева с конца 50-х годов стало изучение проблем русской аббревиации. Результаты оказались впечатляющими:

– 4 издания “Словаря сокращений русского языка” (Москва, 1963; 1977; 1983; 1984; Дмитрий Иванович – неизменно ведущий составитель, руководитель работы, а в трёх последних изданиях и редактор словаря);

– докторская диссертация;

– обширная монография “Сокращённые слова в русском языке” (Саратов, 1979. 327с.);

– 30 других работ по вопросам аббревиатурного словообразования, склонения, орфографического и орфоэпического оформления аббревиатур и истории русской аббревиации (начиная с графических сокращений древнерусской письменности). Среди этих 30-ти работ почти десяток опубликованных в академических изданиях, в том числе – глава “Создание новых словообразовательных способов (аббревиация)” в коллективной монографии “Русский язык и советское общество: Социолингвистические исследования”, том “Словообразование современного русского литературного языка” / Под ред. М.В.Панова. М., 1968. С.66-99.

Безусловно, Дмитрий Иванович был “негромким”, но талантливым руководителем. Его усилиями был сформирован работоспособный коллектив кафедры русского языка Куйбышевского – ныне Самарского университета. Коллектив этот, сохранившийся в своём костяке, развивает и чтит традиции, заложенные его первым заведующим в труднейших условиях становления университета.

Мы дали лишь краткую общую характеристику деятельности Дмитрия Ивановича Алексеева, имея в виду, что памяти его посвящён межвузовский сборник “Проблемы русской лексикологии” (Самара, 1991), почти половину которого (с. 4-93) занимают мемориальные материалы. В 1998 году прошла конференция “Актуальные проблемы русистики” в связи с 80-летием со дня рождения учёного. Одноимённый сборник вышел в том же году в издательстве “Самарский университет” (134 с.). Он тоже включает раздел “Д.И. Алексеев в творческой жизни и в нашей памяти” (с. 5-25).

В настоящем издании мы публикуем несколько новых мемориальных материалов.

 

С.А.Карпухин

  Общелингвистические взгляды проф. Д.И. Алексеева

Известно, что Д.И. Алексеев формально был лингвистом узкого профиля – русистом. Именно русскому языку посвящены все его исследовательские труды. Вместе с тем для важнейших работ Алексеева характерен общелингвистический уровень мышления и кругозора. Плодотворность сплава аспектов демонстрирует его книга “Сокращённые слова в русском языке”. С одной стороны, изображённая в ней широкая историко-функциональная панорама русской аббревиации могла быть создана только на базе ясно осознанных методологических и иных общелингвистических установок; с другой стороны – многолетнее пытливое изучение материала одного языка (итогом которого и стала названная книга), безусловно, питало общелингвистические воззрения автора. Формированию этих воззрений тем более способствовало систематическое проецирование русской аббревиации на иноязычный фон.

Симбиоз русского и общего языкознания, как показатель высокой научной квалификации, стал возможен не только в результате исследовательской деятельности. Другим источником общелингвистических идей послужила вузовская педагогическая работа Д.И.Алексеева В течение многих лет он читал лекции по общелингвистическим курсам “Введение в языкознание” и “Общее языкознание”. Как свидетельствуют сохранившиеся рукописи этих лекций, а также отзывы учеников Алексеева, преподавание указанных дисциплин было по-настоящему творческим, отражающим научный поиск. Так, конспекты ряда лекций, особенно по общему языкознанию, в его архиве представлены в трёх и более вариантах.

Что же своего, оригинального нашёл и передал студентам Д.И.Алексеев как преподаватель? Больше всего, пожалуй, его интересовал вопрос о внутренней логике развития лингвистической мысли и о том, как показать это развитие новому поколению филологов. В поиске ответа на этот вопрос Дмитрий Иванович обнаруживает единый логический стержень, который соединяет все известные лингвистические учения, объясняющие язык в целом. Их общую суть Алексеев формулирует в трёх вопросах, от решения которых не может уйти ни одна крупная лингвистическая школа или направление. Это:

1) в чём сущность языка, каково его устройство и как он функционирует;

2) как и почему язык изменяется;

3) каковы задачи лингвистики.

На основе данной триады Алексеевым прослеживается смена лингвистических воззрений на протяжении более полутора веков – от зарождения компаративистики до генеративной и функциональной грамматик, выявляются социальная мотивированность различных учений и преемственные связи между ними. В целом, по Алексееву, история языкознания (а в его понимании она делится на предысторию – от древнеиндийской грамматической традиции до компаративизма – и собственно историю), – так вот вся история языкознания, внешне изобилующая зигзагами, тупиками и движением вспять, имеет поступательный характер, хотя и не прямолинейный, а, скорее, спиралеобразный 1 .

Творческий подход к наиболее актуальным лингвистическим проблемам ХХ столетия нашёл своё воплощение в опубликованных исследовательских трудах Д.И.Алексеева.

Наиболее выпукло в его работах проявилась современная социолингвистическая позиция, заключающаяся в признании экстралингвистических и внутренних факторов развития и функционирования языка. Но сказать просто “признание” – значит ничего не сказать. Социолингвистический подход стал кровью и плотью обобщающего, фундаментального труда по русской аббревиации – “Сокращённые слова в русском языке”. К примеру, т.н. экстралингвистические, или внешние, факторы выявлены в книге с небывалым охватом и по числу, и по масштабности, и по характеру их действия. Здесь установлено (или подтверждено) воздействие на русскую аббревиацию и глобальных факторов (таких, как рост общественной потребности в письме; социальные, а также иные революции), и локальных, работающих в определённые эпохи на отдельных участках аббревиации (например, выделение титловым сокращением священных слов: господь, бог и т.п., или засекречивание авторства в криптонимах, типа Кукрыниксы). Выделяются факторы, стимулирующие сокращение записей, например экономия времени и материала письма, и, с другой стороны, факторы, ограничивающие применение сокращений (к таковым относятся, например, стилистическая маркированность интегрированных однокомпонентных аббревиатур типа: зав, зам, опер, госы и т.д.), или факторы, сдерживающие развитие аббревиации – это, в частности, пуристическая негативная оценка сокращённых слов со стороны определённых представителей общественности. Внешними причинами объясняются не только возникновение и эволюция аббревиации на различных этапах, но и выработка определённых приёмов и способов сокращения. Так, развитие книгопечатания, по мнению Д.И.Алексеева, потребовало отказа от технически неудобных выносных (надстрочных) букв. Одновременно автор усматривает здесь и другую внешнюю причину – влияние европейской печати.

Среди причин развития Алексеев отмечает и другие “внешние” источники – “катализаторы” европейской аббревиации (с.13): древние консонантные системы письма, дописьменные знаки и др.

Итак, учёт и анализ внешних факторов и источников развития русской аббревиации на протяжении её тысячелетней истории достигают в монографии Д.И.Алексеева исчерпывающей полноты, глубины и детализации. Такая основательность позволила ученому обратить внимание и на национальную специфику внешних факторов, обусловливающих развитие аббревиации в разных языках (с.303, 304). Заметим также, что внешние факторы интересуют автора не просто как толчок, импульс для возникновения или активизации аббревиатур, но и в плане обоснования закономерности развития аббревиации на русской почве – в противовес распространенному мнению об иноязычных истоках ее формирования.

Не менее основательным и плодотворным оказалось выявление Д.И.Алексеевым внутренних причин формирования аббревиации. Он не притягивает исследуемый материал ни к универсальным законам, открытым классиками (таким, как аналогия или принцип экономии речевых усилий), ни к законам (тоже всеобщим), открытым современниками (имею в виду антиномии, разработанные группой М.В.Панова). Методологический подход Алексеева предполагает признание внутренних законов развития языка в принципе, а какие это законы – должен обнаружить конкретный языковой материал. В этом смысле аббревиация является весьма показательной областью языка. Естественно поэтому, что он не мог не заметить проявления в аббревиации законов, обусловленных внутренними противоречиями, например, между языком и речью, говорящим и слушающим и др. Более того, он раскрывает специфику их действия на разных этапах развития аббревиации. Так, на стадии графической аббревиации реализуется противоречие между языком, с одной стороны, и письмом (а не вообще речью!), с другой стороны. Антиномия кода и текста, в интерпретации Дмитрия Ивановича., на этой же стадии действует лишь опосредованно, как благоприятствующее условие для сокращения длины текста, при котором новых единиц кода не возникает, т.е. код не увеличивается (ср.: тысяча – тыс. – т.). Правда, он предположил, что и лексические аббревиатуры, хотя и увеличивают код (они являются новыми единицами: вуз, ЧП, б/у и т.п.), но не нарушают тем не менее равновесия языковой системы (с.107).

Помимо внутриязыковых противоречий, или законов, развитие языка стимулируют, как показал на примере аббревиации Д.И.Алексеев, также внутренние условия. Таким условием для графической аббревиации он считал концентрацию информации на начальном участке слова, в результате чего другие участки, особенно срединный, часто оказываются на письме информационно избыточными.

И ещё об одном общелингвистическом постулате, последовательно выдержанном в книге Д.И.Алексеева. Социолингвистический подход к исследованию истории аббревиации, реализованный в монографии с учётом внешних и внутренних факторов, не может не означать одновременно разграничения диахронии и синхронии в языке, поскольку внешние факторы неотъемлемы от исторического аспекта (они сменяют друг друга во времени и всегда предшествуют языковым изменениям), а внутренние факторы имеют системную природу, и их можно зафиксировать только на синхронической плоскости.

Действительно, Алексеев много внимания уделяет и тому и другому аспектам в многочисленных публикациях по русской аббревиации, причём в основном раздельно. Сравним хотя бы названия некоторых его статей: “Из истории русской аббревиации”, “К истории аббревиации личных имён”, “Создание новых словообразовательных способов (аббревиация)” и, с другой стороны: “О месте аббревиации в системе русского словообразования”, “Аббревиатуры как новый тип слов”, “Буквенные аббревиатуры и их классификация” и т.д. В итоговой же монографии оба аспекта совмещены. Подчеркну: не объединены под одной обложкой, а именно совмещены по существу. Это совмещение отразилось не только в переходной от истории к современности главе “Лексикализация графических сокращений как способ словообразования”, но и в изложении чисто диахронических и чисто синхронических глав. Указанная особенность книги, разумеется, вытекает из определённого понимания ученым взаимоотношений между диахронией и синхронией. Позиция Алексеева здесь очень близка воззрениям Пражской лингвистической школы, согласно которым диахрония и синхрония языка неразрывно связаны между собой. Однако Д.И.Алексеев не просто выражает согласие с этим тезисом, но и развивает его. Идея связи между диахронией и синхронией практически трансформируется в книге Алексеева в представление о языковой системе, постулируемое автором в самом начале книги и ставшее одним из её лейтмотивов: “Мы убеждены, пишет Дмитрий Иванович, – что научную… значимость имеет не только описание действующей системы аббревиации.., но и раскрытие заложенных в системе всей предшествующей историей тенденций к движению, к развитию и усовершенствованию” (С.4-5). Данное положение реализуется едва ли не на каждой странице книги. Каждое новое состояние русской аббревиации в целом и на отдельных её участках выводится из предшествующего состояния; в каждом новом состоянии отмечаются явления продуктивные
и перспективные. Слова “преемственность”, “развитие системы” и по значимости, и по частотности относятся в книге к ключевым.

Так же настойчиво и регулярно утверждается на материале русской аббревиации ещё одна сторона системности языка, тоже восходящая к Пражской школе, а именно: система способна функционировать лишь в силу таких свойств, как устойчивость и прозрачность (или, по выражению Д.И.Алексеева, “крупность” модели языка). Эти свойства, в свою очередь, вырабатываются в процессе функционирования отдельных единиц языка, что и организует их в систему (с.208-211).

Таковы основные общелингвистические взгляды проф. Д.И.Алексеева. Разумеется, творческое наследие содержит немало и других идей, относящихся к общему языкознанию; они высказывались также и вне опубликованных работ. Например, представляет интерес мысль Алексеева о познавательной ценности классификации как исследовательского приёма. Классификация, по мнению ученого, должна быть крупноплановой, а не излишне детализированной. Избыточная детализированность препятствует выполнению познавательной функции. (Ср. тезис о “крупности” модели языка). Д.И.Алексеев приводил в пример морфологическую классификацию языков Э.Сепира, включающую 21 тип, – именно в силу своей дробности она не получила широкого признания. В отличие от неё общеизвестная со времён Гумбольдта классификация включает 4 типа.

Интересна эта мысль Д.И.Алексеева, в частности, тем, что она если не противостоит, то по крайней мере корректирует завет акад. Щербы, который считал, что исследователь при классификации фактов языка должен руководствоваться только самим материалом, а не какими-либо надуманными принципами.

В качестве вывода выскажу своё мнение о том, что творчество проф. Алексеева обогатило не только науку о русском языке, но и общую лингвистику.

 

Л.К.Африкантова

 

Из воспоминаний

Удивительно… Уже 15 лет нет Дмитрия Ивановича среди нас. А ощущение присутствия, бытия этого человека не исчезает. И как факт реальности этого бытия – часто возникающий передо мной образ Дмитрия Ивановича, с неповторимой, лукаво-задорной улыбкой. Таким я его увидела впервые осенью 1987 года во время аспирантского занятия у Елены Сергеевны [Скобликовой]. Он вернулся из университета и, войдя в комнату, где проходили занятия, приветствовал нас, аспирантов, соискателей, весь светясь, лучась этой своей чудесной улыбкой.

Тогда меня не столько удивило несоответствие этого дружелюбно и хитровато улыбающегося человека ожидаемому образу большого учёного, заведующего кафедрой, сколько приятно поразило изменение своего внутреннего состояния: напряжение, боязнь, растерянность (это было едва ли не первое занятие с Еленой Сергеевной: по сравнению со студенческим восприятием институтских лекций, семинаров неизмеримо более высокого уровня, оно открывало доныне лишь только подозреваемые глубины языкового смысла), все эти ощущения первого шока, рождающие чувство неуверенности и страха, как-то незаметно сменились впечатлением теплоты, открытости и дружелюбия, улеглись первые волны растерянности и паники.

Впоследствии не раз мне доводилось ощущать “умиротворяющее”, и всегда неожиданное, влияние Дмитрия Ивановича. Как-то, работая уже не первый год лаборантом, я сделала непростительную с моей точки зрения ошибку в расчёте учебных часов; не могла понять, как такое могло случиться, очень переживала и ждала сурового осуждения Дмитрия Ивановича, который был непримирим к малейшей нечёткости, нерадивости в работе. Но он как-то неожиданно не прореагировал на открывшуюся ошибку, будто ничего и не заметил. Я была внутренне очень благодарна ему за такое “попустительство”: ведь я сама уже измучила себя упрёками и укорами.

Вообще Дмитрий Иванович был необычным, замечательным заведующим кафедрой. Весь облик, поведение его никоим образом не укладывалось в представление о типичном администраторе. Он никогда никого не отчитывал, даже никогда не повышал голоса. При этом был всегда очень требовательным, порой суровым руководителем. Окружающие всегда со всей полнотой чувствовали его оценку. Он выражал своё отношение к человеку, к его поступкам непосредственно, эмоционально, всем своим существом, что действовало гораздо сильнее всяких слов. И всем своим существом Дмитрий Иванович создавал вокруг себя атмосферу приятия и неприятия: приятия – порядочности, честности, обязательности, добросовестного и творческого отношения к делу, человеческой открытости, искренности, мягкой иронии, шутки и неприятия – лжи, лени, недобросовестности в работе, неряшливости, расхлябанности… Тем самым как бы незримо Дмитрий Иванович объединял вокруг себя людей, близких ему по мироощущению, отношению к делу, к жизни, создавая настоящий коллектив единомышленников.

Способности руководителя у него не были внешне заметны, они не выпирали, не бросались в глаза; манера и приёмы его руководства даже как бы противоречили расхожим стандартам администратора – внешней деловитости, распорядительности, строгому виду и уверенному громкому голосу. Для Дмитрия Ивановича, мне кажется, не было подчинённых – он общался с людьми . И был очень разным и порой непредсказуемым в этом общении: сочувствующим и мягким, лукавым и мудрым, ироничным и насмешливым, самоуглублённым и сердитым, строгим и требовательным, суровым и жёстким. Внутри этого человека как будто находился чуткий барометр, который чрезвычайно точно определял качества и душевное состояние окружающих людей, способы оптимального реагирования на тот или иной поступок в конкретный момент при конкретных обстоятельствах. Это его внутреннее чутьё касалось и определения уровня деловой, профессиональной подготовки человека. Как заведующий кафедрой Дмитрий Иванович вникал во все дела, основную часть работы делал сам, имел свой собственный архив, где порой можно было найти те бумаги, которых не было на кафедре. Однако всё это происходило не потому, что он не доверял другим. Он просто умел точно определить, когда можно было доверить, и передавал какую-то часть работы (учебные курсы, часть общекафедральных дел) только тогда, когда понимал, чувствовал, что другой справится с порученным наверняка.

Дмитрий Иванович умел “вкусно” жить и заражал этим окружающих. Причём этот вкус он мог находить везде – в исследовательской работе, в общении со студентами, в рыбалке, кроссвордах, филателии, даже… в цифрах. Когда Дмитрий Иванович делал расчёт часов по кафедре и распределял учебную нагрузку, то стремился сделать это максимально точно, вплоть до четверти часа. И это не занудливость буквоеда! В этой скрупулёзности, как ни парадоксально, больше увлечённости и азарта, чем просто привычки всё делать тщательно и добросовестно. Однажды Дмитрий Иванович бросил на стол кипу исписанных цифрами листов и пробурчал что-то вроде: “Вот, расчёт часов. Переписывайте… Полдня сидел – не мог найти половину часа. Ищите теперь вы”… Мы со старшим лаборантом просидели ещё полдня – нашли всё-таки эту проклятую половинку! И несмотря на незначительность задачи и вроде бы мизерность победы, эта работа позволила испытать радость поиска и “триумф победителя”.

Дмитрий Иванович делал всё в жизни с увлечением, с азартом, и это рождало вокруг него ауру заинтересованности и сотворчества.

Почти 10 лет общения с Дмитрием Ивановичем в этой жизни и 15 лет после его физической жизни открыли для меня очень важную истину: слова о бессмертии человека – это не сказка, не риторическая фигура. Говорить и думать о Дмитрии Ивановиче как об ушедшем – невозможно! Ведь он – в наших мыслях, ощущениях, делах.

 

О.И. Кальнова

 

Наверное, в жизни каждого человека случается событие, которое многое определяет в его дальнейшей судьбе. Для меня таким событием стала встреча с Дмитрием Ивановичем Алексеевым, заведующим кафедрой русского языка, когда я поступила на первый курс филологического факультета Куйбышевского государственного университета.

До сих пор до конца не разгадан мной секрет его воздействия на студентов. Если почти все мы, начинающие филологи, пришли на филфак потому, что любимым предметом в школе была литература, то уже к концу первого учебного года половина первокурсников выбрала лингвистику. Во многом это произошло, безусловно, благодаря Дмитрию Ивановичу, который читал нам курсы введения в языкознание и современного русского языка. Сила его авторитета в студенческой аудитории была необыкновенной.

Хорошо помню интонацию Дмитрия Ивановича, его добро-лукавую улыбку, некоторую недосказанность в разговорах, которая предполагала дальнейшую работу над собой. И всё-таки задаю себе вопрос: как? Как получалось у Дмитрия Ивановича, что студенты табуном за ним ходили, не давая отдохнуть на переменах, засыпали вопросами, делились своими небольшими открытиями?

В его манере общаться с людьми, в преподавательской деятельности была одна черта, которую я особенно ценю в людях науки и педагогах и которая встречается, к сожалению, не так уж часто, – это абсолютное отсутствие назидательности. Дмитрий Иванович всегда избегал прямых оценок, но мы, студенты, подчас сгорали от стыда, получив исписанный мелким почерком листок с замечаниями по курсовой или дипломной работе, изложенными по пунктам, объективно, без эмоций. Не помню, чтобы Дмитрий Иванович делал перекличку на лекциях или спрашивал о причинах отсутствия. Но пропустить его занятие или не выполнить задание было совершенно недопустимым. Совесть не позволяла. Дмитрий Иванович поражал своей эрудицией, но никогда не кичился ею. Тонко иронизируя, сбивал спесь с загордившихся студентов, при этом всячески стимулировал самодеятельность, свободу в высказываниях, не признавал догматизм и послушное согласие с тем, что прочитано в книгах. В его характере учёного сочетались две, казалось бы, несочетающиеся черты – эмоциональное любопытство, даже азартность, и обстоятельность, строгость.

Часто думаю: как жаль, что Дмитрий Иванович не дожил до современного “аббревиатурного бума”. Кому, как не ему, создать словарь новых сложносокращённых слов! И представляю, с каким жадным интересом к этому новому, с какой энергией он взялся бы за дело!

Мелькают воспоминания, как кадры старого, много раз виденного фильма. Вот один из последних. Дмитрий Иванович тяжело болен; сидя не за письменным столом, а на постели, готовит следующее издание “Словаря сокращений русского языка”, делает записи на карточках. Мозг напряжённо работает, а буквы, выводимые уже малопослушной рукой, ещё сохраняют черты знакомого почерка…

 

Н.В.Богомолов

 

Теперь мне уже больше лет, чем было Дмитрию Ивановичу в год нашего знакомства. Тогда, бродя по тёмным коридорам строительного института, в аудиториях которого первые абитуриенты Самарского университета сдавали вступительные экзамены, я с провинциальным смятением всё не решался войти в дверь с надписью “Приёмная комиссия”. И тут неожиданно услышал сзади усмешливый голос:

– Заходите, здесь не кусаются.

… Страхи улетучились. Я, как приласканная собачонка, доверчиво пошёл за крепко сбитым седым мужчиной и, сев на стул, как на духу выложил о себе всё, о чём он спрашивал и не спрашивал. И с того дня навсегда остался под его обаянием: ему сдавал вступительный экзамен по русскому языку, сам напросился к нему писать дипломную работу. С благодарностью вспоминаю, как он журил меня за юношеские взбрыки, как в каждый приход к ним Елена Сергеевна [Скобликова] непременно разогревала щи, котлеты, гуляш, стремясь подкормить неимущего студента. Когда я “заразился” от Дмитрия Ивановича страстью к рыбной ловле, он подарил мне резиновую рыбацкую лодку, бывшую в середине 70-х страшным дефицитом.

Дмитрий Иванович пережил немало. Вот лишь несколько строк из его фронтовых писем к жене Тамаре Хрисанфовне Мурадовой (умерла в 1964 году), которые сами за себя говорят: “Томик, береги Леночку. Не дай ей умереть с голоду. Это будет чёрная тяжесть на моей совести. Я буду всегда думать, что это я убил её”; “Мать тайком от отца прислала письмо, в котором пишет, в каком они отчаянном положении находятся сейчас. Картошка вся, хлеба нет совершенно, огород сеять некому, отец лежит больной”.

Доктору филологических наук профессору Дмитрию Ивановичу Алексееву исполнилось бы 85 лет. 15 лет его уже нет с нами. Но каждый год сотни студентов-филологов по его книгам учатся понимать и любить русский язык.